Я лежал на койке, когда, напевая, вошел Тед, долговязый парень, тоже взятый с университета. Проныра с новоанглийской гнусавостью: – Эй, Джимми-бой, обед кончился.

– Ага, Тед. Я не голоден.

– Да? Хочешь, позову доктора?

– Со мной все окей – просто нет настроения.

Глаза Теда сузились: – Ты все еще обдумываешь, что случилось вчера?

Я лежа пожал плечами. – Не-а.

– Говорил с Оби?

– Ага.

– Тогда понятно; она устроила тебе шоковую терапию.

– Да, и это сработало. – Я повернулся на бок, лицом к стене.

Тед сел на койку, рассматривая меня; я слышал, как скрипели пружины: – Она показала тебе аризонские картинки?

Я не ответил.

– Ты пройдешь через это. Все прошли.

Я решил, что мне не нравится Тед. У него всегда было что сказать – почти правду – словно он брал слова из кино. Он всегда был чуточку слишком замечательным.

Нельзя быть таким радостным все время. Я натянул одеяло на голову.

Он наверное устал ждать ответа, потому что снова встал. – Во всяком случае, Дюк хочет видеть тебя, – и добавил, – сейчас.

Я повернулся, но Тед был уже за дверью.

Поэтому я встал и пригладил волосы. Потом влез в ботинки и пошел искать Дюка.

Я нашел его в комнате отдыха, говорящим с Шоти; они сидели за одним из столов, рассматривая карты. Перед ними стоял кофейник. Когда я появился, они подняли головы. – Сейчас я освобожусь, – сказал Дюк.

Я вежливо отошел, рассматривая стену. На ней висела старая фотография из журнала: выцветший снимок президента Рэндольфа Хадсона Макги; я смотрел на него без всякого интереса: квадратная челюсть, сияющие седые волосы и убеждающие голубые глаза. Наконец Дюк что-то пробормотал Шоти и отпустил его. Мне он сказал: – Садись.